Дзинь! Монета ударяется о перила моста, делает нехитрый пируэт, и через пару секунд беззвучно тает в мутной воде Темзы. Я роюсь в карманах, вытягиваю пригоршню мелочи, и снова кидаю их в воду. К остановке быстро подкатывает двухэтажный автобус, и я сажусь в него, помахав напоследок дружелюбной компании, пьющей пиво на набережной. Я простужена и это мой первый день в Лондоне.2
Отпуск на Соловках многие до сих пор воспринимают, как саркастическую аллегорию или, в крайнем случае, странность. И, тем не менее, уже во второй раз я промениваю теплые крымские пляжи на почти белые ночи и почти непригодное для купания море.2
Я смотрю сквозь окно на плавящийся асфальт. Воздух закипает, как над крышкой чайника. В яркую зелень деревьев добавляется едва заметный желтый оттенок – солнечные блики. Складываю в чемодан легкую одежду, решая сложный математический вопрос – как бы взять поменьше вещей и при этом не ошибиться. Вспоминаю о нескольких забытых встречах, которые придется перенести уже на следующий месяц, и слегка завидую солнцу. Наше с ним время просто несоизмеримо. Но оно тоже спешит, спешит гореть и нагревать городской асфальт до точки кипения.1
Мы нашли друг друга, вернее, ребята-музыканты нашли меня за десять дней до нового 1995 года. Они пришли в редакцию дать объявление о своем концерте. Я сидела и писала очередной материал про упадок местной промышленности в своей родной Брянке. Они вошли в кабинет вместе с директором типографии, которая располагалась на первом этаже нашего здания. Директор представил нас друг другу и ушел. С этого момента жизнь преобразилась: исполнилась мое самое сокровенное желание, о котором я никому не говорила – музыкальная журналистика.2